Так он думал, когда подходил к околице села, и понимал, что никуда не уйдут в тартарары два года его жизни на чужбине, не пропадут и не сгинут. Не возвратится лишь его юность, потому что прошла и растаяла под самым жарким небом. И он останется тем, кем уже стал, не новым, но уже и не прежним, и дороги назад ему нет ни в одном из возможных вариантов.

Обезлюдело село. Он видел заколоченные наглухо дома, заросшие палисадники, заброшенные сады. Исчезли, поразъехались люди, увезли детей, продали или раздарили ненужные вещи. Не только он сам - село стало другим, умудренным лишь только горьким опытом одиноких старцев, вымирающее, уходящее. И может, скоро только мертвецы с погоста прозрачными синими тенями будут бродить по скрипучим половицам пустых хат.

Когда же началось это медленное умирание? Или же - затянувшееся выжидание? Может быть, просто лопнуло людское терпение, и мало-помалу, как воздух из пробитого колеса, начали исчезать, убегать люди? И никакие посулы, уговоры и угрозы не в силах остановить это движение. Видно, перекачали с давлением-то...

Прохоров шел по родному селу. Сердце колотилось, и все казалось ему, что из всех окон смотрят на него десятки глаз. Но на улице было пустынно: ни детей, ни женщин, ни мужиков. Только пропылил на велосипеде незнакомый парень.

-        Здравствуй, Кирилловна! - заметил он сгорбленную старуху у калитки.

Та не ответила, быстро перекрестилась.

-  Чего крестишься... - буркнул Прохоров. - Не видишь - живой.