Из таможни он выскочил на солнцепек, понял, что теперь совершенно свободен, что последняя дверь из Афганистана позади. Он пошел по дороге вдоль каменного забора, за которым гудел аэродром и, казалось, еще оставался Афганистан. Прохоров стал свободным. Ему все не верилось, что всего в двух часах лету царит мир, нет ни взрывов, ни очередей, нет взвинченных и ошалевших от войны людей. Прохоров с жадностью смотрел на зеленые светлые улицы, раскинувшиеся широко и привольно. Сотни машин пролетали по шоссе, люди же шествовали неторопливо: мужчины - в тюбетейках, светлых рубашках, женщины, белокурые, смуглые.- в пестрых платьях и открытых сарафанчиках.

Агентство Аэрофлота находилось на площади, а перед ним возвышалась гостиница с щемящим душу названием: «Россия».

Прохоров занял очередь и два часа простоял в изнуряющей духоте. Наконец, он пробился к окошку, протянул воинское требование и военный билет.

-       Куда?

-       В Москву, на двадцатое.

-       Только на двадцать пятое,- отрезала кассирша, не глядя на Прохорова.

-       Как - на двадцать пятое? - не понял Прохоров. Он хотел объяснить, что не может ждать двадцать пятого, что он слишком много ждал и терпел, чтобы здесь, в Союзе, снова томиться, терять время.

Но кассирша уже крикнула «следующий», его оттеснили, очередь агрессивно ощетинилась, зашевелилась, и Степан очутился в стороне от кассы.

Прохоров походил кругами, чертыхаясь про себя, потом отсчитал пятьдесят рублей, сунул их вместе с требованием в военный билет, протиснулся к окошку: