-       Да сядь ты рядом. Маячишь... Женька, друг мой. както покуривать начал. Сказал, просто интересно попробовать. А потом и втягиваться потихоньку начал. Я как-то по роже ему дал, предупредил. Потому что доходить он начал: исхудал, под глазами черно. Он прятаться начал: уйдет за палатку, зажжет газету и курит втихаря. Значит, чтоб дымом от бумаги запах чарса перебить. Но меня не проведешь. Бил его нещадно. Почти каждый день. Сейчас даже самому страшно, как бил его. Но отучил... А теперь его уже нет.

Прохоров замолчал. А Ковбаса сидел в напряженкой позе, чуть подавшись вперед, пухлые пальцы сцепил на колене - поза человека, обреченного на ожидание. Легкий ветер раскачивал фонарь на столбе, он тихо поскрипывал, и большая тень от палатки шевелилась, казалось, что брезентовый домик мерно дышал...

Наутро Прохорова провожали на аэродром. Замполит сказал бодрую речь, но Прохоров почти не слушал его, смотрел в лица товарищей. Привычно сутулился Кирьязов. Рядом- Мамедов... Жесткий разрез глаз. Непроницаем. Но нет, почувствовал взгляд Прохорова, кивнул... Рыхловатый, не отутюженный еще ветрами Ковбаса... Они оставались - он уезжал, они завидовали, чертовски завидовали ему. а он колебался, боролся с чувствами, знал, что не сможет выбросить из памяти и сердца эти кровавые рассветы, горькую, как полынник, тоску, взвод, который в цинках вернулся на Родину, но, по сути, навсегда остался здесь, в черных горах, под равнодушным лазоревым небом. Не мог поверить, что отвернется - и навсегда исчезнут за спиной выгоревшие палатки, модули - подслеповатые прямоугольные коробки, забор из колючей проволоки, а сразу за ним - затаившиеся минные поля.- И люди на одно лицо: усталые, неулыбчивые, сосре дото ч с н н ы е.

Прохоров безотчетно убыстрял шаг, он желал ускорить тягостные минуты. Ребята подстраивались под его шаг. догоняли. У кромки аэродрома он остановился.

-       Степа,- подошел Кирьязов. положил руку ему на плечо,- мы тут слышали: лажа случилась. Возьми вот от нас.- Он протянул туго набитый целлофановый пакет.