Война предъявляла неумолимые счеты. И они оплачивались: кто-то закономерно умирал, кто-то в срок получал награды и звания. И Прохоров не удивлялся, считал, что так. видно, всегда было. Для кого война, а для кого - мать родная. Одни не вылазили из боев, другие отсиживались на складах, снюхивались с дуканщиками и сплавляли им втихаря солдатское мыло, табак, крупы... Прохоров тащил на себе распухший труп товарища, завернутый в фольгу, как рождественская игрушка. А кто-то в это время перевозил контрабандную водку: в контейнерах, бочках С горючим. Однажды на границе такую бочку вскрыли, а на поверхности, как листопад на воде,- этикетки. Оттого вся водка в Афгане крепко отдавала бензином. Как мухи на мед, слетались сюда романтичные девицы, отчаявшиеся одиночки и просто женщины, не отягощенные принципами. Прохоров вспомнил, как на днях падал со смеху весь полк: заштопали на таможне «чекистку» Ирэн из столовой. Говорили, что везла она чемодан чеков, а в присланной оттуда бумаге сообщили, что прятала их даже в «складках кожи».

Разделил Афган людей. И прав был Боев, когда говорил, что честный становится здесь честнее, а подлец- подлее.

-        Давай, Птахин, не отставай,- задыхаясь, говорит Прохоров.- Вон заберемся на ту горушку, ротный привал объявит.

Но за той горушкой начинается другая, а Боев и не думает об отдыхе.

-        Терпи. Червяк, финал не за горами,- оборачивается Женька. Лицо у него потемневшее, как у распаренного негра, на лбу налипли волосы.- Не то наши ноги с мозолями под трибунал пойдут. Сами собой потопают.

Прохоров от смеха хрипло кашляет. Птахина поддержка приободряет. И восхождение медленно продолжается. Боев все же объявляет привал. Все валятся снопами.

-        Вызывай комбата.- Боев устало опускается рядом с Прохоровым, достает флягу, со скрежетом отвинчивает пробку. Пьет маленькими глотками.

- Ноль первый на связи.- говорит Прохоров и протягивает наушники.